Было бы проще его отпустить.

Их.

Мысль такая болезненная, что каждый вдох становится горячим и оседает в лёгких свинцовой пылью. Но Джинни не перестаёт дышать, наоборот - втягивает в себя воздух так часто, насколько может - он глушит порывы расплакаться посреди обеда, прогулки, в кровати.

Мысль непостоянная. Иногда Джинни злиться: когда ощущает любовь к Гарри - на Шеймуса, что встал между ними. Когда ощущает любовь к Шеймусу - на Гарри, потому что он вытянул её из этой потрясающей, полной жизни - жизни. Но чаще всего зла на себя. Осознание настигает волнами отрешённости, дикого желания обуться и убежать подальше от них, от Луны, от Рона, остальной семьи. Было бы здорово погибнуть и ничего не решать. Гарри и Шеймус станут свободными, она запечатлеется в памяти как герой, отдавший себя войне, Джеймс не будет травмирован воссоединением с мамой.

Это взрослое решение. Оно сделает лучше всем. Джинни никому об этом не говорит, продолжает лежать в объятиях Гарри, помогает Луне по кухне. Улыбается и, возможно, даёт надежду. Но ты же помнишь? Им будет гораздо лучше без тебя. Поболит немного и пройдёт.

Шеймусу даже проще - они больше не увидятся, и его Клио навсегда останется в той кровати, пока он засыпает.

Ну, осталось решить когда.

Новые привычки не ждут своего часа - пытаясь совладать с собой, Джинни бездумно раздирает ногтями кожу на бедре, оставляет синяки на руках, моргает часто и сильно, унимая напряжение. Но постепенно на сердце становится легче, и она отпускает напряжение: помогают воспоминания о прожитых годах. Мыслями Джинни возвращается в Нору и перебирает как бусинки каждое событие, вещь, человека, слова, сказанные друг другу. Было так хорошо, мама и папа живы, а у её братьев подростковые заботы - прыщи да отсутствие волос на теле. Они смеются с сестры, когда и у неё, 13-летки выскакивает первый прыщ на носу. Взрослая Джинни тоже смеётся в подушку под лёгкий звук морских волн за окном.

Страшные воспоминания Джинни вырезает, словно ненужное - о Тайной комнате и не вспоминает, даже то, как Гарри её спас.

— Поскорее, Элси, — подгоняет эльфийку Джинни, при этом сама балансирует на краю стула, впритык придвинутого к стене у кровати, и упорно пытается приклеить гирлянду на клей из слизи флобберчервей дрожащими пальцами. Разумеется, в лавке клялись, что эта дрянь отмоется за три секунды даже самой слабой инкантацией, и Джинни невольно подозревает, что именно поэтому она и держит так хуёво.

Ну и конечно же, когда речь заходит о подготовке ко дню рождению любимого человека никакие навыки профессиональной квиддичистки, боевого мага и дочери Молли не помогут повесить украшения ровно. Особенно с помощью магии.

С тортом, слава Годрику, дела обстоят гораздо лучше: ради него Джинни проснулась ещё в шесть утра. Вместе с Элси они пекли коржи, перетирали ягоды, взбивали крем. Затем собирали эту шатающуюся конструкцию на одном честном слове. В конце, когда они уже украшали торт, Джин так нервничала, что надпись happy birthday, Seamus выглядит будто писала её шестилетняя версия. Эльфийке стоило колоссальных усилий уговорить хозяйку оставить как есть, напихав по бокам что-то наподобие кремовых клеверов вместо привычных розочек.

Несмотря на все переживания — для Джинни этот день особенный. В прошлом году праздник прошёл сумбурно, смазался в памяти за шутками, алкоголем и сексом. К тому же встретиться удалось лишь через три дня. На этот раз она такой оплошности не совершит. Подготовка началась ещё за месяц с выбора подарка и... оттягивания одного неизбежного разговора. Но потом, не сейчас, не в его день рождения.

Сегодня Джиневра сделает всё, лишь бы Шеймус был счастлив.

— Красота, — выдыхает она, и они с Элси разворачиваются по оси, оценивая проделанную работу. Квартира утонула в украшениях: над кроватью и вдоль стены тянется гирлянда треугольных вымпелов зелёного, белого и оранжевого, местами чуть перекошенная, а между ними висят крошечные мягко мерцающие огоньки и бумажные клеверы; кровать устелена новым пледом в клеточку, сложенным вдвое, чтобы хватило укутаться и ей, и Шеймусу. На столе всё скромно, но ровно то, что он любит — тёплый содовый хлеб, пастуший пирог, немного солонины и сыра, несколько бутылок Гиннесса, и посреди всего этого, центр притяжения и единственная настоящая роскошь, торт с чёртовой корявой надписью.

— Десять вечера, хозяйка, мастер Лонгботтом и мастер Криви скоро приведут его, — Элси даже не нужно смотреть на часы.

— Молись всем силам мира, чтобы они не напоили его до отключки и не притащили мне на локомоторе как праздничный шарик, — Джинни не теряет времени и, прямо посреди разговора стягивает с себя джинсы и свитер. В сумке, которую она притащила с собой — платье и кое-что ещё.

— Мастер Лонгботтом и мастер Криви обещали!

Джинни запинается на середине снятия второй штанины, замирает, смотрит на эльфийку в полном недоумении, чуть приоткрыв рот, и через секунду обе заходятся смехом — особенно Элси, которой даже приходится вытирать слёзы со своих бездонных глаз.

— Обещали они, ага, аж три раза. Повезёт, если сами останутся на ходу, — выговаривает Джинни сквозь смешок, — Денни отругает Тео, а вот за Невилла придётся договариваться с Клешнюгой.

— Я к этой твари ни ногой! — испуганно переминается на тонких ножках Элси, и это звучит почти героически, хотя уж насколько она бесстрашная, но эту котяру терпеть не может.

Когда эльфийка, всё ещё прыская в кулачок, наконец исчезает с тихим хлопком аппарации, в квартире становится внезапно тихо. Джинни кажется, что она слышит собственное сердцебиение, перемешанное со звуками улицы: плевать, что четверг — говорят, он маленькая пятница, а Виверна гудит так, что под окнами постоянно кто-то смеётся, кто-то поёт, кто-то матерится. Возможно, Шеймус уже допивает последний бокал и собирается наверх. Возможно, он решает, что выпьет ещё десять, и одному Мерлину известно, в каком состоянии завалится домой, потому что он ведь не знает, и остаётся надеяться на друзей, на их совесть, на их чувство меры — короче на всё, что обычно срабатывает через раз.

Джинни ставит сумку на край кровати, разглаживает ладонью новый плед, и только потом стягивает с вешалки зелёное платье, выбранное ещё месяц назад в приступе какого-то странного вдохновения, когда ей показалось, что если в этот раз всё будет правильно, если она оденется правильно, улыбнётся правильно, скажет правильные слова — то день получится не просто хорошим, а спасительным, хотя она уже давно знает, что так не работает, и всё равно пытается.

Платье ложится на тело мягко, ткань прохладная, зелёного цвета — не ядовитого, а такого будто из травы после дождя или обмытого морем бутылочного стекла. Джин собирается уже просто обуться и идти дальше по плану, но взгляд цепляется за клубок белых чулок, аккуратно свёрнутых в сумке. Она морщится, и всё же пальцы тянутся к тонкому кружеву. Чулки скользят по коже и от этого теплеют щёки. Бантики сверху маленькие, белые — выглядят одновременно невинно и до ужаса пошло. Хочется снять их немедленно, спрятать, сделать вид, что этого никогда не было. Но Джинни вдруг ясно представляет, как Шеймус смотрит, как у него меняется выражение лица, как дёргается угол рта в привычной усмешке, делает тот самый короткий вдох, и от эта картинка останавливает её. Она сердито шепчет себе под нос, что это, конечно, дешёвая пошлость, и что Джиневра Молли Уизли вообще-то не из тех, кто так делает… а потом выпрямляется, поправляет юбку, смотрит на себя ещё раз и думает: да плевать, если ему понравится.

Лишь бы добрался до главного подарка...

Рука ныряет в сумку глубже, чтобы выудить кусочек цветного картона с красивым морским видом и подписью: Bangor, Northern Ireland. Оборотная сторона исписана чернилами, её грубым натиском пера, без лишних сантиментов: «Месяц у моря в твоей любимой Ирландии, Финниган. Ты и я, пошло всё нахуй. Будь готов 1 мая». Джинни кладёт открытку под тарелку Шеймуса, поправляет керамику так, чтобы торчал только край, и отходит в сторону, потому что вот теперь действительно всё готово.

Месяц далеко от войны, от проблем, от чужого мира, от людей, которые не хотят видеть их вместе. Месяц только Джинни и Шеймуса.

Она слышит неритмичные шаги по лестнице, хор нескольких голосов, смех. Несколько секунд и он будет тут.

С днём рождения, любовь моя.

Всё, что она может мысленно сказать ему. Смогла бы вслух? Хоть что-то..?

Джинни подтягивает ноги и упирается пятками о край стула, обнимает себя за колени, прячет в них лицо и обдаёт тёплым дыханием собственную кожу. Веки сжаты почти до боли, и с губ срывается тихий, глухой стон, вызванный стыдом, тревогой, чем-то ноющим под сердцем. Она раскачивается вперёд и назад, успокаивает себя, чтобы унять хаос в голове: порывы сбежать немного ослабли за два месяца, но страх никуда не делся. Им пропитан каждый день, особенно каждая ночь, когда нужно оставаться наедине.

Да, она не в Триаде, не бредит, её не ломают воспитанием. И от этого только хуже, потому что происходящее - реальность, которую приходится вдавливать в себя. Джинни кажется, её заново сшили из лоскутов разных жизней, только места для неё настоящей там не оставили. Прошлое с Шеймусом - временное пристанище, иллюзия; раз Рон вырвал её оттуда, значит, ей там не место. Но воспоминания о Гарри и Джеймсе кажутся чужеродными: в них живёт какая-то другая женщина - жена, мать, та, что умеет заботиться о своей семье. Джинни понимает, что этой женщиной была она. Понимает головой - и не чувствует всем остальным. Словно знание есть, а связи нет, словно память вернулась, но не её.

Противоречие убивает.

Джинни становится холодно: из окна тянет новыми порывами ветра, и за час, что она просидела на кухне в тишине, ветер пошёл на прилив и стал рвать шквалами. Она выдыхает на подъеме со стула, плотно закрывает окна и подходит к столешнице, где Луна оставила торт. Джин аккуратно, не вызывая лишнего шума, проверяет несколько верхних шкафчиков, пока не находит крышку-купол, чтобы накрыть подарок сверху. Наверняка утром его здесь уже не будет - Рон заберёт с собой и съест втихую, но по крайней мере под стеклом крем не обветрится.

- Нокс, - произносит Джинни, и тусклые лампы гаснут одна за другой, оставляя кухню в полутьме. Она замирает у дверного косяка и упирается в него лбом и в этом коротком жесте почти детское отчаяние: всё тело морозит, но лицо в испарине. К этому состоянию Джин привыкла за два месяца, первые недели были гораздо хуже - Луна или Рон вынуждены были спать рядом. Теперь хотя бы есть отдельная спальня: там такое же блёклое освещение, кровать из дерева со смятой постелью. Поверху плед, заботливо свёрнутый в подобие гнезда - в нём спит Лаки, что свернулся клубочком и поджал хвост, и от одного его вида Джинни становится чуть легче. Как хорошо, что Элси принесла его из мэнора.

Она сбрасывает одежду, перепачканную мукой и кремом, натягивает на себя пижаму, и уже укладывается на кровать рядом с котом, но замечает слабое мерцание света на лестнице, что рассеивается на тенях маленьких картин вдоль ступеней. Лампы на кухне снова горят, и Джин хмурится в недоумении. Луна давно ушла спать, ещё в часов десять вечера, не то чтобы плотно закрыв дверь в свою комнату, но закрыв. Единственный человек, который может вот так заявиться посреди ночи - Рон, и сестра даже злится на него, что он не пришёл раньше. Наверное, был на праздновании у Гарри, поэтому задержался. Джинни соскальзывает с кровати, натягивает сверху кардиган и прежде чем выйти в коридор, слегка чешет у Лаки за ушком.

Возможно следовало прикинуться спящей, да и не спускаться до утра, но половина лестницы уже преодолена, и она наверняка найдёт что сказать ему до конца пути. Неловко спросит о Джеймсе, о том как прошёл день рождения. Попросит передать торт и цветы. Джинни поднимает взгляд, готовая поздороваться... И замирает в проёме. Это не Рон.

Сердце стучит так быстро, кажется сейчас выпрыгнет. По телу волнами идёт жар, заставляя дышать короткими глотками через распахнутые губы. Она смотрит на человека напротив, и реальность происходящего добирается до разума только спустя вечность.

- Привет, - она замерла на пороге будто оловянный солдатик с широко раскрытыми глазами, что смотрят прямиком в его.

Гарри здесь. Гарри здесь. Гарри здесь. Не образ из воспоминаний, оплавленный её резистентностью к восстановлению, а живой, во плоти, прямо тут. Чёрт возьми, на кухне Ракушки. Джинни становится так страшно, она тянется руками к краю ткани кардигана и скрещивает его на себе в защитном коконе.

- Извини, что тогда ударила тебя заклятием. Я была напугана, - первая мысль, которая пришла в голову. Их последняя встреча ещё год назад, Джин и не осознавала насколько плохо всё тогда закончилось. И только сейчас до неё дошло, что возможно Гарри было больнее не физически тогда, - с днём рождения. Может... может присядешь?

Она указывает рукой на стул, где сама не так давно сидела. Этот простой жест позволяет её немного успокоиться, и Джин проходит вглубь к столешницам; выдерживает с Гарри дистанцию и больше не смотрит ему в глаза.

- Может ты хочешь чай? К нему есть торт, мы... мы с Луной только его сделали днём. Ты такой любишь... если я правильно помню, - не дожидаясь ответа, Джинни разворачивается к нему спиной и хватается за чайник: наливает воду, ставит на плиту, перебирает вымытые чашки у мойки, больно закусывает губу. Делает всё, чтобы заглушить слёзы, которые душат так, что невозможно ровно дышать. Она злостно утирает дорожку на щеке, и просто надеется, что Гарри не увидит.