Колдография, о которой упомянул Шеймус, всплывает в памяти неожиданно отчётливо. Хотя, по правде говоря, Джинни лишь краем глаза зацепилась за снимок, оставленный на столике у окна в его квартире. Ладно, не на столике – в шкафчике, куда он его сунул поглубже. Скучно было! Финниган ушёл на смену в Виверну, а она, ожидая его возвращения, кралась по комнате так тихо, будто мышь под половицами, и в какой-то момент скука заставила... что заставила. Никакой он там не придурок, вовсе наоборот - кепка, эта потрясающе самодовольная ухмылка, прищур, подсвечивающий глаза, делали и делают его чертовски привлекательным, что на колдографиях, что в жизни. Но Джин молчит, специально пропуская мимо ушей его слова о Деннисе и внезапных фотосессиях.

Стараться держать лицо особо и не нужно – Шеймус умеет вкинуть что-то такое, что выбивает из колеи без сигнальных огней. Она, Джинни Уизли, здорово выглядит, посреди магглов, в маггловской одежде, с какими-то глупостями на голове и сведёнными от переживаний бровями у переносицы. На обычном свидании. Выряженная, куда ж без этого, но впервые за долгое время – не как кукла на потеху чистокровной публике. Джин смущается. Чувствует, что щёки предательски наливаются жаром, и поспешно отводит взгляд к бронзовому мужику в треуголке. Какая скульптура! Какой талант мастера!

– Холодно сегодня, щеки от ветра аж горят, – бурчит в шарф, и сама злится от своего безобидного вранья, потому что поцелуй Шеймус её сейчас – почувствовал бы, что лицо просто пылает, – я... я... могла бы, наверное, – хмурится ещё сильнее, возвращаясь взглядом к своему бойфренду, который, кажется, решил в этот вечер стать оплотом самообладания и собранности. Обычно это она – Клио – образец организованной концентрации, но территория вне изматывающей войны оказалась такой шаткой и незнакомой. Вероятно, у Финнигана было сотни свиданий, раз он себя так ведёт. Умеет вести. Догадка больно колет трепещущее сердце, и Джинни не говорит больше ни слова, пока Шеймус рассматривает билеты.

– Мне бы хотелось в Ирландию, – глухим голосом отзывается Джинни. Без уточнений – в северную или республику. По тону голоса и так понятно. Сколько раз Финни (нежное прозвище, которым она не может перестать называть его у себя в мыслях) рассказывал о родных землях, о свободе за пределами Британии, о многочисленной родне. Понравилась бы она им? Уизли большое семейство, а все большие семьи похожи. Так что да, не надо быть к себе слишком строгой, – а, кажется да, прошлой осенью. Ты пошёл туда без меня, – чёрт! Как она могла так проколоться. Шеймус сложит два плюс два за одну секунду. Поймёт, что она старалась. Действительно потратила море сил. Но  именно в этот момент в Джинни что-то переключается и она расправляет плечи, задирая подбородок повыше из слоёв вязаного тепла, – Деннис помог с билетами.

Она следует за ним, юрко скользя в ближайший проулок. Джинни крепко прижимается к Шеймусу, позволяя ему забрать их обоих трансгрессией в то место, куда он метит. В следующий миг землю под ногами меняет другой пейзаж: пара оказывается в заброшенной промзоне Тетбери, где она ни разу прежде не бывала. Холодный бетон, ржавые балки, стеклянные зубы разбитых окон торчат из коробок старых цехов, но Джинни не успевает толком разглядеть окружающее. Шеймус всё ещё держит её слишком близко, не отпуская, и, не теряя ни секунды, наклоняется к губам. Поцелуй одновременно внезапный и совершенно закономерный. Джин охватывает его за шею, зарывается в волосы и отвечает Шеймусу самым привычным, самым правильным способом – углубляя поцелуй, пока он сам его не прерывает.

– Мы волшебники, Финни...ган, могли бы сделать так, чтобы эти их картинки начались заново, – Джинни улыбается, и в этой улыбке вся нежность мира: Шеймус поправляет прядку, что выбилась, берёт её за руку и ведёт. Ну, не принцесса, но ощущение чего-то тёплого и домашнего окутывает весь разум, и лёгкое раздражение, витавшее над ней  буквально несколько минут назад в Лондоне исчезает бесследно, – я шучу.

Шеймус ловко вылавливает кэб на пустынной улице, и, едва оказавшись внутри, Джинни сжимается, прильнув к Шеймусу ближе, чем сама от себя ожидала. Его ладонь – надёжный якорь, и она цепляется за неё обеими руками. Кэб трогается, покачиваясь на неровностях, и Джин, в жизни своей бывавшая в маггловских машинах от силы несколько раз, засматривается в окно: следит, как сменяются тени фонарей, как на мокром асфальте отражаются неоновые вывески, как незнакомый город открывает себя кусками улиц и витрин. И только когда водитель сворачивает к ярко освещённому фасаду старого кинотеатра, украшенному афишами и электрическими гирляндами, Джинни отрывается от окна и выдыхает.

Холл кинотеатра сияет ещё ярче, пестрит красным цветов. Вот он, настоящий дух Гриффиндора! Здесь пахнет солёной карамелью и кукурузой. Ах да, конечно – попкорн, редкое лакомство в Норе, после (не)удачного эксперимента близнецов, когда им каким-то образом удалось синтезировать вкус носков Рона, и вместо одной комнаты брата этот запах проник по всем углам большого дома. Маленькой Джинни было особенно обидно – она обожала попкорн. Шеймус этого не знает, и тем не менее, без лишних слов, уверенно ведёт их к стойке с угощениями.

– А есть лимонный?.. – Джинни бегает глазами по вывеске с разнообразными наполнителями и чуть расстроенно выдыхает, – вообще существует лимонный попкорн? Ты знаешь? Ладно, буду с тем, что выберешь ты, – Шеймус расплачивается маггловскими купюрами, и Джинни осторожно подхватывает свой стаканчик с содовой, – почему рекламу фильмов называют трейлерами? – продолжает она по пути к залу, любопытство вырывается наружу, – это же буквально прицеп к машине! Какой идиотизм… Мой папа смеялся бы на этим целую неделю.

Джинни осторожно протягивает билеты женщине у входа, точно так, как сказал Шеймус, но внутри шевелится лёгкая растерянность. Просто показать – повторяет про себя, но моментально ощущает, что чего-то не хватает. Её пальцы ещё не успевают полностью отпустить бумажки, как билитерша ловко выхватывает их из рук и рвёт их пополам. Джинни еле сдерживает себя, чтобы не достать волшебную палочку и не шмальнуть по этой суке заклинанием. КАКОГО ХЕРА?! Она резко разворачивается к Шеймусу и поднимает брови в немом вопросе. Что она сделала не так? Их теперь не пустят в зал? Билеты испорчены, блять! Но женщина невозмутимо оглашает им их ряд и места, и Джин чувствует легкий толчок в спину, мол, заходи уже.

Они пробираются в зал, огибая ряды кресел, и находят последний ряд – пустой, как по заказу. Шеймус подтягивает Джинни на диванчик и она садится рядом, ощущая лёгкий трепет в животе, предвкушение фильма накатывает волной, щекоча нервы. Словно она маленький ребёнок, что объелся сладкого. От восторга Джинни не сразу замечает, что стакан с колой немного наклонился, и тёмные пузырьки растеклись по подолу её платья. Чёрт, и палочку не использовать. Так и будет сидеть до конца сеанса. Ну и похер, с каждым мгновением она всё сильнее погружается в атмосферу зала: запах попкорна, приглушённый свет, лёгкий гул ожидания вокруг. Сердце бьётся чаще, дыхание замирает – вот-вот начнётся волшебство экрана, и Джинни понимает, что трепет этот ей по-настоящему нравится.

Потому что рядом Шеймус.

Терри в шоке. Какое выражение у него сейчас на лице — неясно, да и неинтересно: его попросту перекосило от смятения, и главным источником смятения стало даже не то, что произошло, а то, что он сам от себя не ожидал подобного отклика. Потрясение настолько тотальное, что никак не соотносится с прежним опытом: Бута целовали, ему признавались миловидные девчонки, и каждый раз это становилось для него внезапной новостью, словно он всерьёз не мог предположить, что кому-то нравится, пока, например, Падма не произносила всё прямо — вербально, ясно, чётко выстраивая слоги. Но тут… Мерлин…

На языке остаётся вкус Тони. Губы пылают после поцелуя, и вместе с ними же щёки, затылок, горячей испариной покрывается лоб. Терри кажется, что его знобит. Он моргает дважды, но не говорит ничего, продолжая пребывать в состоянии аффекта. Любые другие слова — мягкие, примирительные, шутливые — застревают в горле деревянными осколками. И не сказать, и не глотнуть, из доступных опций — только пялиться на лучшего друга, будто он сможет объяснить происходящее.

В парадигме мировоззрения Бута эта ситуация… ну… ситуация. Математически выражаясь, выходящая за пределы эмпирически верифицированных закономерностей. В подобных случаях, вместо того чтобы делать вид, что всё хорошо, обычно действует внутренняя логика дисциплины: проверить, не сломалась ли сама система координат, в которой формулируется задача.

А она сломалась. Терри мечется взглядом от глаз Тони к его губам, к плечам, потом к стене за его спиной, к светильнику немного выше. Пространство рассыпается на пласты, всё плывёт — расфокус смешивается с внезапным гулом, затем ватой в ушах. Барабаны в груди начинают сбавлять темп, дыхание выравнивается, но попытка вытащить хотя бы звук всё так же напоминает борьбу со скованным телом. Бут размыкает губы, чтобы ответить (ещё минуту назад ты целовал его, ещё минуту назад твой рот был занят), и выглядит это так, будто выброшенная на берег рыба пытается сделать вдох — кроме беззвучного шевеления ничего нет.

— Не буду, — наконец произносит он таким же хрипящим голосом. О трансгрессии, о кэбах, о том, как Тони собирается добираться домой, он в этот момент не думает. Скажи Тони, что полетит на истребителе — Терри бы и не понял прикола. Собственный голос выводит его из оцепенения — тело слабо отзывается, но уже поздно. Тони разворачивается, быстро пересекает гостиную, направляясь к двери. Рука Терри, вскинутая вверх, застывает в воздухе: он и сам не понимает, что вкладывал в этот жест — остановить друга, похлопать по плечу, перехватить запястье или… или снова притянуть его к себе. Шестерёнки в мозгу скрипят ужасно громко, но скрипят: первая здравая мысль после поцелуя — следовало успокоить лучшего друга, сказать, что всё нормально.

Сука, ну ты и еблан, Бут.

Тони не уходит молча, он оборачивается и снова обращается к нему. И в голосе столько грусти, что Терри самого пронимает до костей. Раньше он и не думал насколько алкоголь может улетучить из крови под воздействием эмоций. И вот, дурак обыкновенной смотрит на Тони совершенно трезвым, ясным взглядом. И берёт себя в руки.

— Забудем, — звенит в тишине квартиры твёрдое утверждение, — круто провели время вместе, приятель. Увидимся на неделе, ага.

Приятель. ПРИЯТЕЛЬ. Господи, как говорила матушка, что ты несёшь. За семнадцать лет ты хоть РАЗ называл Голдштейна так? Терри тошно — то ли от холодного ответа и самого себя, то ли от спиртного. Становится ещё хуже, когда светлая шевелюра Тони исчезает в темноте парадной, и он остаётся наедине со своим хаосом.

«…задача переходит в слепую зону модели, где стандартные методы не дают проекции, и нужно изменить базис, чтобы выявить её решение».
[Введение в анализ сложных структур, проф. Эдвард Х. Марстон, Оксфордский университет]

Расчёт и логику коротит. И вдруг Терри осознаёт, что остался наедине с одним ощущением — гнетущей тоской. Голова клонится вперёд, веки закрыты, дыхание ровное, но руки… руки так крепко сжаты в кулаки, что побелели костяшки. Единственная деталь, выдающая в нём эмоцию, которая сжирает всё воспоминание о вечере, кроме одного — поцелуя. На мгновение ему кажется, что Тони снова рядом, честно, стало даже физически теплее. Прижимается к нему, запускает пальцы в волосы, ныряет под опущенный нос, и запечатлевает мгновение на губах.

Глухой металлический лязг батарей обрывает эту иллюзию — Труди колотит в них изо всех сил, вереща в унисон железу свои вечные проклятия. Дерьмо, будет полоскать мозги ещё неделю.

— ПОШЛА НАХУЙ, ТРУДИ, — орёт в пол Бут. Лёгкая, едва заметная улыбка касается уголка его рта.

- Мне всё равно, Элиан, - металл в голосе режет воздух. Стоило ему открыть свой поганый рот как Джинни тут же разозлилась. Ярость, хрестоматийная в своей концентрации, подняла её голову, расплавила плечи и сделала взгляд целенаправленным, - твои попытки задеть меня закончились ещё в Триаде. В этом мире не существует ничего, чем ты мог бы ранить меня глубже.

Он дошёл до самого дна и оставил после себя руины, что мгновенно заросли вязкой, чёрной ненавистью. Джинни чувствует, как она течёт в крови, просачивается в мышцы, цепляется когтями за разум; как желание мести стягивает её изнутри в единую тугую пружину. Ещё миг и эта пружина перережет ему горло.

Конечно же, Розье не собирается сдаваться просто так. Манерный, вылюбленный чистокровностью по самые гланды, он прикрывается двумя эльфами, что тут же направляются в сторону Уизли. Тошнотворный уёбок. Воплощение самого худшего, что стало их миром при режиме. Джинни кривится, как от плохого запаха. Возможно, здесь и правда смердит сладковатым запахом гнили. Приближающейся смертью.

Кто-то кричит.

Джинни резко оборачивает голову, вслушиваясь в звук, но крик настолько далёкий, что ммоентально сходит на слабое эхо. В ту же секунду Рон атакует Фебу и Коя, и комната вспыхивает огнями заклинаний. Освещая хаос рваным стробоскопом. Элиан тоже пользуется случаем - его первый удар режет щеку, оставляя тонкий, безукоризненно ровный порез. Снова? Снова. Пронзительная боль и выброс адреналина в кровь только подначивают её. Джин действует быстрее рефлексов: заученным движением вытягивает палочку из наруча двумя пальцами, одновременно с этим инкантируя невербальное проклятие. Красная дуга рассекает пространство и врезается Розье в грудь.

Он пытается поднять защиту. Поздно.

Джинни взрывается. Из палочки вырывается плотный поток магии, не прекращающийся ни на секунду. Один импульс, второй, третий, каждый сильнее предыдущего, наложенный, наваленный, как ударная волна за ударной. Заклинания ввинчиваются в его защиту и перегревают воздух, сминая саму архитектуру комнаты. Элиан едва поднимает Протего, и магия идёт трещинами у него под ладонями; половину атак он не успевает даже распознать.

- Тише, не переборщи, рыжая, - хрипит Элиан. В мерцании вспышек его лицо кажется не человеческим, а выточенным из бледного мрамора, по которому густо стекает кровь. Он улыбается - тонко, почти снисходительно - и эта улыбка бьёт по нервам, выводя Джинни из бешеного, непрерывного темпа. Ему достаточно. Элиан выползает из угла и становится на ноги. Ответный шквал тёмных всполохов выбивает Джинни с линии атаки и вынуждает отступить на шаг. Он давит, давит агрессивно, тяжело,  сокращая дистанцию.

В момент всё снова меняется - на помощь приходит Рон, и инкантированное им проклятие врезается в ноги Элиана. Раздаётся влажный треск, будто рвутся ремни, и подрезанные сухожилия не выдерживают: Розье захлёбывается вдохом и падает вниз. На долю секунды в комнате воцаряется тишина.

СКУ-КА, УИЗЛИ. В палате холодно. Ску-ка, Уизли. Она голая лежит поверх постели. Ску-ка, Уизли. Нет сил даже думать о том, что он сделал с ней. Ску-ка, Уизли. И нихрена от тебя не осталось.

Я начинаю в это верить.

- Теперь тебе не скучно, Элиан? - произносит Джинни почти спокойно, переступая через обмякшее тело, чтобы зайти со спины. Пальцы скользят в его светлые, выбившиеся на лоб пряди, и она резко, без сантиментов, наматывает их на руку, утягивая назад. Не по своей воле Розье приподнимается, задирает голову и открывает горло. Джин удерживает его так - ослабленного, зависшего между полом и ней.

- Ага… вот теперь по-настоящему больно.

- Ты сегодня умрёшь в этом доме, - равнодушно произносит Джинни. Свободная рука ныряет за спину под футболку, чтобы достать пистолет Шеймуса. Холодное дуло сразу находит цель - упирается Элиану в висок, оставляя на коже едва заметный след. Розье вздрагивает, но она давит чуть сильнее, фиксируя его голову так, чтобы он чувствовал металл, - это оружие принадлежит человеку, которого я люблю. И который любит меня. Тебе повезло, что ты попался мне, а не ему. Перед тем как убить, он бы ещё выебал тебя этим стволом. Я же просто пристрелю.

- Он просто трус, - бросает Элиан, едва выдохнув, но каждое слово - бьёт точно в цель, - ах, да, не прострели ковёр.  Его привезла из Самарканда моя прапрабабка, - ушлёпок ухмыляется и Джинни сводит всё лицо. Требуется колоссальных усилий, почти нечеловеческих, чтобы не озвереть и не прибить тут же.

Но она выбирает другое.

Медленно, демонстративно набирает во рту слюну, чуть прикусывая язык. Она плюет ему на висок и смотрит сверху вниз как вязкая, тягучая масса стекает по его коже.

- Чтобы пуля лучше зашла.

Сознание Джинни внезапно смещается: перед внутренним взором вместо тёмной комнаты встаёт другая ночь. Влажный лес, пахнущий хвоей, сырой землёй и страхом. Почти физической субстанцией. Кто-то отчаянно кричит, словно раненный зверь... так ревёт. ОЧЕНЬ ГРОМКО. Одно имя. Что оседает, заземляется, и Джинни наконец-то понимает, что вопит она. Гарри.

ГАРРИ.

Гарри, оглушённый ударом в затылок, сваливается на колени. Она видит, как он пытается поднять голову, найти её взгляд, но пространство уже рвётся нитями, и её собственный крик - пропитанный ужасом - разносится между деревьями, пока руки Элиана, цепкие и уверенные, смыкаются у неё под рёбрами и утаскивают назад, в глубину ночи, из которой уже не было пути к нему.

Джинни выходит из флэшбека с тяжёлым, выматывающим провалом. Комната возвращается сразу: запах крови, сладковатый дым от заклинаний, Элиан под рукой - реальный, живой, дышащий там, где Гарри тогда уже был недосягаем. И это переключает её так стремительно, что решение меняется прежде, чем мысль успевает оформиться.

Пистолет внезапно становится неправильным.

Она отбрасывает оружие в сторону. Взгляд цепляется за ближайший предмет и пальцы тут же тянутся к маленькому каменному бюсту на столике. Одним движением Джинни толкает Элиана ногой, заставляя его полностью улечься на пол. Он хрипит, пытаясь вдохнуть, но она уже не слышит - в ушных раковинах всё ещё этот вопль, и то, как руки Розье вырывали её из жизни. Джинни опускается сверху, прижимая его бёдрами, фиксируя, не оставляя ни малейшей возможности вывернуться.

И ударяет.

Бюст обрушивается ему на голову с глухим треском. Второй удар почти не отличается от первого. Третий сминает кожу и кость, расплескивая тёмные брызги по полу, стенам и её предплечьям. А дальше - нет ни счёта, ни меры; рука поднимается и падает автоматически. Джинни входит в состояние исступления, где тело работает отдельно от сознания. Камень в её руках становится инструментом стирания: каждый новый удар делает голову Элиана всё более бесформенной, разбивает череп, открывает хлюпающую красную мякоть. Тёплые капли попадают на её лицо, шею, ресницы; они текут по подбородку, смешиваясь с потом, но она даже не моргает, а продолжает - с тяжелой, чудовищной настойчивостью, будто стремится размолоть не его, а саму память о том, как он когда-то вцепился в неё. И Джинни бьёт, пока мир вокруг не сужается до одного сплошного удара, бесконечного и полного неистовой, слепящей ненависти.